Ackerley
великий комбинатор
Еще один рассказ ирландского писателя Джона Конноли про РОЯЛЬ В КУСТАХ!
Мистическая атмосфера накладывается на проблемы в семье - все как обычно.



Джон Коннолли
Ноктюрн


Не знаю, почему я вообще вам это рассказываю. Может, потому что я вас не знаю, а вы не знаете меня. У вас нет предубеждений на мой счет. Мы прежде не обменялись ни словом и, быть может, никогда не заговорим вновь. На настоящий момент между нами нет ничего общего, кроме слов и молчания.
В последнее время я немало думал о тишине, о пробелах в моей жизни. Наверно, я, скорее, человек мыслительного склада. Я могу писать лишь в полном безмолвии. Любой звук, даже мелодия, меня отвлекает, а ведь я люблю музыку.
Хотя нет, неверно: я любил музыку. Нынче не могу ее слышать, теперь вместо нее меня убаюкивает лишь тишина. Но ведь она столь хрупка, любое вмешательство может ее нарушить. И я жажду вновь услышать эти звуки: стук поднимаемой крышки пианино, рожденные вибрацией струн созвучия, приглушенное эхо фальшивой ноты. Вновь и вновь я пробуждаюсь в ночной тьме, тщетно прислушиваясь – но мне ответствует лишь тревожная тишина.
Но не всегда было так.

Одри и Джейсон погибли 25 августа. Стоял солнечный день, так что, когда я увидел их в последний раз. На Одри было легкое желтое платье, а Джейсон был в шортах и футболке, тоже желтой. Одри везла Джейсона в бассейн. Я поцеловал ее на прощание и взъерошил волосы сына, и она пообещала прихватить чего-нибудь на ланч. Одри было тридцать пять. Джейсону было восемь, на год больше, чем его брату Дэвиду. Они погибли оттого, что водитель фургона резко вывернул, чтобы не наехать на лису, что выскочила из-за угла в какой-то паре миль от нашего дома. Идиотская ошибка, но, оглядываясь назад, его можно понять. Он врезался прямиком в их машину, и они умерли мгновенно.
Где-то месяц спустя, вскоре после второй годовщины их гибели, мне предложили работу. Муниципалитет внезапно осчастливили обильным финансовым вливанием на поддержку искусств, и это при том, что обычно финансирование этой области варьировалось от очень скудного до никакого. Опасаясь, что в будущем году этот щедрый дар может не повториться, если они его не освоят, дальновидные советники разместили объявления о поиске того, кто возьмется обучить горожан начаткам литературного творчества, а также будет выступать в школах и в конце года отредактирует сборник работ, отражающий расцвет местных талантов, пробужденных и вскормленных благодаря присутствию в городе писателя. Я подал свои документы и был незамедлительно принят. Я полагал, что нам это поможет. Каждый день, по дороге в школу и обратно, Дэвиду приходилось дважды проходить мимо места, где погибли его мать и брат. И мне тоже приходилось, когда я выходил за какой-то надобностью. Я думал, что перемена обстановки пойдет нам на благо.
Разумеется, я ошибся.

Неприятности начались спустя две недели после переезда в новый дом; вернее, старый, потому как он уже успел порядком обветшать. Стоимость аренды оплачивалась наряду с моей зарплатой, и один из местных вызвался помочь нам с необходимым ремонтом. Этот дом нам сосватал агент по недвижимости еще в городе, заверив, что это отличный вариант по стоимости, не превышающей возможностей муниципалитета. Помощник по имени Фрэнк Харрис уже приступил к работе до нашего приезда, но ее еще было невпроворот. В двухэтажном доме серого камня имелись кухня, гостиная и туалет внизу, три спальни и ванная – наверху. Стены по большей части не покрашены, полы все еще липкие от олифы. Какую-то мебель мы прихватили с собой, но в этом непривычном окружении она смотрелась неуместно и потерянно, словно гости, что ненароком забрели на чужой праздник.
И все же поначалу Дэвид, казалось, наслаждался атмосферой переезда. Дети легко приспосабливаются к новому. Он исследовал, заводил друзей, обклеивал комнату картинками и постерами и забирался на гигантские деревья в глубине сада. Я же, напротив, страдал от неизъяснимого одиночества, обнаружив, что незнакомое окружение не умаляет, а лишь растравливает тоску по Одри и Джейсону. Я устраивался писать в саду, надеясь, что солнце развеет мрачные думы. Порой помогало.

Я хорошо помню ночь, когда это случилось впервые. Проснувшись среди ночи, я услышал, что в гостиной играет пианино. Оно было одним из немногих предметов обстановки, оставшихся от прежнего владельца, наряду с большим дубовым столом на кухне и парой красивых книжных полок красного дерева, что занимали парные альковы в гостиной. Я поднялся с мутной со сна головой, звуки расстроенного пианино били прямо по нервам, и спустился, обнаружив, что Дэвид стоит посреди комнаты один. Мне подумалось, что он ходит во сне, но он бодрствовал.
Он всегда бодрствовал, когда это происходило. Идя по лестнице, я слышал, как он говорит сам с собой, но стоило мне войти, как он умолк, а вместе с ним и пианино. И все же я уловил обрывки разговора – по большей части «да» и «нет», словно бы кто-то его расспрашивает, а он неохотно отвечает. Так он разговаривал с не слишком хорошо знакомыми людьми, или же с теми, которых стеснялся или опасался.
Но не эта односторонняя беседа повергла меня в изумление, а пианино. Видите ли, Дэвид сроду к нему не притрагивался, это Джейсон, его погибший брат, играл на нем. Дэвиду же медведь на ухо наступил.
- Дэвид? – спросил я. – Что происходит?
Он ответил не сразу, и, хотя в комнате кроме нас двоих никого не было, мне показалось, что кто-то предостерег его от ответа.
- Я услышал музыку, - наконец сказал он.
- Я тоже. Это ты играл?
- Нет.
- Кто же тогда?
Он затряс головой и устремился к лестнице мимо меня. На его лбу залегли глубокие морщины.
- Не знаю, - отозвался он. – Я тут ни при чем.

На следующее утро я спросил Дэвида за завтраком, что он видел в комнате. При свете дня он стал куда более разговорчивым.
- Мальчика, - ответил он после паузы. – У него темные волосы и голубые глаза, и он меня постарше, но несильно. Он со мной разговаривал.
- Ты раньше его видел?
Дэвид кивнул.
- Однажды, в глубине сада. Он прятался в кустах и спросил, не хочу ли я к нему. Сказал, что знает одну игру, в которую мог бы со мной сыграть, но я не пошел. А потом прошлой ночью я услышал пианино и спустился посмотреть, кто играет. Я думал, что это Джейсон. Я забыл… - Он замолчал, уйдя в свои мысли. Я протянул к нему руку и потрепал по волосам.
- Это нормально. Порой и я забываю.
Но моя рука дрожала, когда я касался его головы.
Дэвид опустил ложку в тарелку с нетронутыми хлопьями и закончил свой рассказ:
- За пианино сидел тот мальчик. Он попросил подойти и посидеть с ним рядом. Он хотел, чтобы я помог ему закончить песню. Потом он сказал, что мы могли бы пойти поиграть вдвоем. Но я не пошел.
- Почему, Дэвид? Почему не пошел?
- Потому что я его боюсь. Он выглядит, как мальчик, но на самом деле не такой.
- Он похож на Джейсона?
Дэвид обратил ко мне застывшее лицо.
- Джейсон мертв. Он умер в автокатастрофе вместе с мамой. Я ж сказал, тогда я просто забыл.
- Но ты по нему скучаешь?
Он кивнул.
- Очень, но тот мальчик – не Джейсон. Может, порой он его напоминает, но это не он. Джейсона я б не испугался.
Сказав это, он встал и отправил тарелку в раковину. Я не знал, что сказать, что подумать. Дэвид не склонен к подобным выдумкам, к тому же, он совершенно не умеет врать. Единственное, что приходило на ум – что это что-то вроде запоздалой реакции на смерть брата. Звучит жутковато, но это не то, с чем мы не могли бы справиться. Всегда можно попросить совета, проконсультироваться с экспертами. Все в конце концов наладится.
Дэвид задержался у раковины, затем обернулся, словно решаясь на что-то.
- Пап, мистер Харрис говорит, что в этом доме случилось что-то плохое. Это правда?
- Не знаю, Дэвид, - ответил я, не кривя душой. Я видел, как Фрэнк Харрис беседует с Дэвидом за работой. Порой он позволял мальчику помогать ему в несложных делах. Он казался приятным человеком, и Дэвиду было не вредно поработать руками, но теперь я начал сомневаться, стоит ли оставлять их наедине.
- Мистер Харрис говорит, что некоторых мест следует опасаться, - продолжил Дэвид. – Потому что у них долгая память. Воспоминания хранятся в камнях и порой люди, сами того не желая, их пробуждают.
Я постарался не выказать раздражения, говоря:
- Мистер Харрис получает деньги за ремонт, а не за страшилки, Дэвид. Я с ним поговорю.
На это Дэвид печально кивнул, подхватил куртку и спортивную сумку из холла и двинулся через сад к остановке школьного автобуса. Местная школа, в которую сын собирался ходить с осени, три дня в неделю устраивались мероприятия для детей, и Дэвид ухватился за возможность играть в теннис и крикет на открытом воздухе.

Я перехватил Харриса, как только он открыл переднюю дверь собственным ключом. Мои слова погрузили его в замешательство.
- Боюсь, что у меня к вам серьезный разговор, мистер Харрис. Это по поводу историй, что вы рассказываете Дэвиду об этом доме. Знаете ли, у него начались кошмары, и быть может, вы тому виной.
Мистер Харрис поставил ведро с краской.
- Мне жаль, что вы так считаете, мистер Маркхэм. Я вовсе желал вашему сыну кошмаров.
- Он говорит, что вы ему рассказывали, будто здесь некогда случилось что-то дурное.
- Я предупредил вашего сына, чтобы он был осторожен.
- По отношению к чему?
- Ну просто, знаете ли, у каждого старого дома есть история, порой хорошая, порой плохая. Когда в них входят новые люди, они привносят новую жизнь, и тогда история дома изменяется, преобразуется. Таким путем плохая история постепенно спустя какое-то время может стать хорошей. Такова природа вещей. Но дом, в котором вы живете, не претерпел подобной перемены. Не достаточно времени прошло.
Наступила моя очередь недоумевать:
- Я не понимаю.
- Те люди, что подобрали вам этот дом, не поинтересовались его историей. Просто-напросто подходящая недвижимость в подходящем районе, а местный агент был так счастлив сбыть ее с рук, что не почел за нужное просветить их. Никто из местных жителей в жизни не стал бы покупать или снимать этот дом, или даже порекомендовать его кому-либо. На самом деле, и работать-то в нем никто, кроме меня, не согласился бы. Это неподходящее жилище для ребенка, мистер Маркхэм. Не стоит растить ребенка там, где прервалась жизнь другого ребенка.
Я прислонился к стене в поисках опоры.
- Здесь умер ребенок?
- Здесь погиб ребенок, - поправил он меня. – Тридцать лет назад, также в ноябре. Здесь жил человек по имени Виктор Паркс, и он убил ребенка в своей спальне. Полицейский поймал его за попыткой закопать его останки у реки.
- Господи, - выдохнул я. – Я не знал. Никогда не слышал о Викторе Парксе.
- Никто вам не сказал, мистер Маркхэм, вот вы и не знали. Когда вы сняли этот дом, было уже поздно вас предупреждать. Что до Паркса, то он умер. Сердечный приступ в ту самую ночь, когда его посадили в тюрьму пожизненно. Он всю жизнь прожил в этом доме, и до этого он принадлежал двум поколениям его семьи. Быть может, мысль о том, что ему суждено коротать жизнь в тесной клетушке, вдали от всего, что ему знакомо, оказалась для него непереносимой. Остается надеяться, что его заключение продлилось и после смерти.
Голос Харриса переменился, словно он силился подавить какую-то эмоцию.
- Он был необычным человеком, Виктор Паркс, - продолжил он. – Он работал служителем в церкви, а также помогал тренировать футбольную команду. Во многих отношениях, он был образцовым гражданином. Люди его уважали. Доверяли ему своих детей.
Старик замолчал, в его глазах светился отголосок давнего горя. То, что он сказал дальше, заставило мои руки невольно сжаться.
- А еще он давал уроки, мистер Маркхэм. Учил детей играть на пианино.
Я не мог вымолвить ни слова. Я не желал этого слышать. Какая-то нелепица. Выходит, Дэвид услышал эту историю от Харриса, и в его воображении она приняла причудливые формы, слив воедино воспоминания о брате с жертвой этого Виктора Паркса.
Я попытался изыскать в этом хоть какое-то подобие смысла, чтобы вернуться к реальности.
- Может, все это и правда, но это не меняет того факта, что эти истории плохо сказываются на состоянии Дэвида. Прошлой ночью я нашел его в гостиной. Он думает, что за пианино сидел другой мальчик и разговаривал с ним.
Харрис наклонился, чтобы поднять ведро. Я уже готов был сказать ему, чтоб не напрягался, ведь мы больше в его услугах не нуждаемся, когда он заговорил вновь:
- Мистер Маркхэм, - сказал он, выпрямляясь, - я не рассказывал Дэвиду о том, что здесь случилось. Он ничего не знает о Викторе Парксе и о том, что он тут сделал. Если он что-то об этом и услышал, то не от меня. Дэвид говорит, что видел мальчика, и потому вы считаете, что это и есть погибший ребенок, но Паркс убил не мальчика. Это была девочка. Что бы ни видел ваш сын, мистер Маркхэм, плод это его воображения или нет, это явно не жертва Паркса.
Я отступил в сторону, пропуская его, и следующий вопрос вырвался столь неожиданно, словно его задал кто-то третий, незримо находившийся рядом:
- Как ее звали, мистер Харрис? Как звали погибшую девочку?
Но, еще не договорив, я уже знал часть ответа, а также почему именно он согласился работать в этом доме.
- Люси. Ее звали Люси Харрис.

Я так и не уволил Фрэнка Харриса. Не мог, после того, что он мне рассказал. Я не в силах был даже представить, чего ему стоило работать в том месте, где прервалась жизнь его дочери. Что влекло его сюда, день за днем? Зачем он так себя истязает?
Я хотел бы спросить у него, но не решился. Мне казалось, что в какой-то мере я понимаю. Это все тот же инстинкт, что заставлял меня раз за разом изыскивать повод проехать мимо того места, где погибли Одри и Джейсон. Таким образом я как будто поддерживал с ними связь, словно часть их души, что осталась там, способна дотянуться до меня.
А быть может, я надеялся, что однажды я смогу их увидеть, хотя бы на мгновение, на границе между жизнью и смертью, прежде чем они исчезнут навсегда.

Какое-то время не было ни кошмаров, ни ночных брожений. Фрэнк Харрис закончил бóльшую часть работ и на время удалился, но перед этим вновь попытался обсудить со мной свои опасения относительно Дэвида. Я лишь отмахнулся – это был пройденный этап. Тревоги миновали, и Дэвид вновь стал самим собой. Теплые деньки способствовали тому, что он целые дни проводил на природе с другими ребятами, вдали от дома, где умерла девочка. Я давал уроки, мое творчество прогрессировало. Вскоре Дэвида ожидала школа, и она окончательно упорядочит ритмы нашей новой жизни.
Но накануне занятий Дэвид разбудил меня – пианино вновь играло.
- Это он, - шепнул Дэвид.
Его лицо блестело от слез даже в темноте.
- Он зовет меня за собой в темное место, а я не хочу. Я скажу ему, чтоб уходил. Чтоб не возвращался.
С этими словами он развернулся и выбежал из комнаты. Я выскочил из постели и бросился следом, веля ему остановиться, но он уже мчался вниз по лестнице. За мгновение до того, как я достиг нижней ступени, он влетел в гостиную, откуда раздавалась музыка, и я услышал, как его голос зазвенел от напряжения:
- Уходи! Оставь меня в покое! Я с тобой не пойду! Тебе здесь не место!
И тут зазвучал второй голос:
- Это мой дом, и ты сделаешь так, как я скажу.
Когда я сбежал с лестницы, на табурете у пианино сидел мальчик. Дэвид был прав: в чем-то он походил на Джейсона, словно кто-то на основе поверхностного описания моего потерянного сына соорудил его несовершенное подобие. Но все, что в Джейсоне было светлого, вся его живость ушла из этого создания. Передо мной словно предстала оболочка мальчика, некогда бывшего мне родным, но теперь в ней поселилось что-то злое. На нем была все та же желтая футболка и шорты, что и на Джейсоне в день смерти, но вот сидели они как-то криво: слишком тесные, и сплошь заляпаны кровью и грязью.
Да и голос был отнюдь не детским – это был тембр взрослого мужчины, низкий и устрашающий. Было что-то непристойное в том, что он исходит от этой маленькой фигурки. Существо настаивало:
- Поиграй со мной, Дэвид. Подойди, посиди рядом. Помоги мне закончить песню, тогда я покажу тебе свое тайное место, темное место. Делай так, как я сказал, сейчас же. Иди ко мне, и мы сможем играть с тобой вечно.
Когда я зашел в комнату, ребенок посмотрел на меня и тут же преобразился, словно я каким-то образом сбил его концентрацию на образе. Он больше не походил на мальчика. Собственно, и на человека не походил. Передо мной предстало что-то дряхлое, скрюченное и разлагающееся, лысый череп, обвисшая бледная кожа. Темный костюм лохмотьями свисал с этого подобия тела, а темные глаза по-прежнему светились похотью. Оно поднесло пальцы к губам и облизало кончики.
- Это мой дом, - протянуло оно. – И дети приходят ко мне. Пустите детей приходить ко мне…
Я схватил Дэвида и спрятал за спиной, пятясь в прихожую; он всхлипывал на ходу.
Существо улыбалось мне и трогало себя, а я уже знал, что должен сделать.
В прихожей лежала кувалда. Харрис оставил ее наряду с другими инструментами, которые планировал прихватить позже. Я потянулся за кувалдой, не отрывая взгляда от создания на табурете. Оно уже истаивало, когда я замахнулся в первый раз, и кувалда прошла прямиком сквозь него, врезавшись в пианино. Я молотил по дереву и слоновой кости, снова и снова и снова, вскрикивая и завывая. Я колошматил кувалдой, пока пианино не превратилось в гору щепок, усеявшую пол. Тогда я вынес остатки во двор и поджег их во мраке ночи. Дэвид мне помогал. Мы стояли плечом к плечу, глядя, как щепы обращаются в золу и угли.
В какой-то момент мне почудилась корчащаяся в пламени фигура, мужчина в темном костюме, что медленно сгорал, пока порыв ветра не развеял его очертания.

Теперь кошмары являются мне, когда я лежу без сна, прислушиваясь к ночной тишине. Я ненавижу тишину, но еще больше – то, что может ее потревожить. Во снах мне является существо в истрепанном костюме, что заманивает детей в темные местечки, и тогда я слышу звуки ноктюрна. Я зову детей, пытаюсь их остановить. Иногда рядом со мной Фрэнк Харрис, ведь мы разделяем эти сны, мы сообща пытаемся предостеречь малышей. Как правило, они нас слушаются, но иногда звучит музыка, и мальчик зовет их поиграть.
И они следуют за ним во тьму.

@темы: переводы, мистика, ирландские книги, Джон Коннолли